Заказать звонок
/ Статьи

К вопросу о юридизации конфликтного текста

15 Авг 2013
Феномен конфликта изучается в лингвистических аспектах двумя зарождающимися дисциплинами – лингвистической конфликтологией (Дымарский М.Я, Жельвис В.И. , Ильенко С.Г., Муравьева Н.В., Третьякова В.С., Шубина Н.Л. и др.) и юридической лингвистикой (Базылев В.Н., Булгакова Н.Е., Голев Н.Д., Лебедева Н.Б., Романов А.А., Сковородников А.П., Чернышова Т.В. и др.).

Лингвистическая конфликтология исследует конфликт в аспекте факторов и средств его порождения, предлагает модели гармонизирующего речевого поведения в конфликтных ситуациях, юрислингвистику интересуют такие стороны конфликта, которые могут входить в сферу юридической практики. Так, в лингвистической конфликтологии разработана на основе типа взаимодействия между коммуникантами типология речевых стратегий [Третьякова 2003]. Выделяются стратегии кооперации (стратегии вежливости, искренности, доверия, сотрудничества, компромисса и др.) и конфронтации (стратегии дискредитации, подчинения, насилия, агрессии, разоблачения, соперничества и др.). Юрислингвистику интересует вторая группа речевых стратегий, поскольку именно тексты, в которых воплощены стратегии конфронтации, содержат состав языковых правонарушений.

Стратегия дискредитации, как отмечает В.С. Третьякова, оценивая ее по перлокутивному эффекту, состоящему в умалении достоинств адресата, его оскорблении, осмеянии, наиболее заметная в группе конфликтных стратегий. Описание стратегии дискредитации, предложенное В.С. Третьяковой, хорошо проецируется на языковые правонарушения, с которыми имеет дело юрислингвистика: «Стратегия дискредитации определяется первостепенной целью общения. Эта цель - воздействие на адресата.

В качестве одной из коммуникативных задач субъект речи видит унижение и осмеяние партнера с последующей корректировкой мнения, изменения модели мира у явного (при непосредственном контакте) или гипотетического (например, читателя) наблюдателя. В рамках данной стратегии применяется обнародование каких-либо негативных фактов, мнений, аргументов, прямо или косвенно сигнализирующих о негативных оценках адресата. Такие речевые действия наиболее часто используются в политическом дискурсе. Они рассчитаны на воздействие на публику через информирование ее об отрицательных качествах, оценках человека для понижения его авторитета, подрыва доверия к нему. Для реализации данной стратегии избираются исключительно негативные речевые действия, такие как оскорбление, издевка, насмешка, обвинение. Цель этих действий - обидеть, унизить человека, выставить его в смешном виде. Дискредитировать человека в глазах наблюдателя и задеть чувства самого адресата – вот две коммуникативные задачи, выполнение которых определяет успех стратегии дискредитации» [Третьякова 2003, с. 94-95].

Соотношение лингвистической конфликтологии и юрислингвистики схематично можно изобразить следующим образом: Общая сфера юрислингвистики и лингвистической конфликтологии – исследование конфликта, имеющее юрислингвистическое и лингвоюридическое значение, в частности анализ языковых показателей конфликта, релевантных для юридической практики, поиски предупреждения и досудебного разрешения конфликта и др. Качество конфликтности присуще всем текстам, ставшим предметом лингвистической экспертизы. Конфликт, рожденный противопоставлением экстралингвистических интересов (но имеющий, разумеется, языковое воплощение), а равно и коммуникативная неудача, явившаяся результатом реализации собственно языкового конфликтного потенциала, имеют особые средства экспликации. Исследователи называют их языковыми маркерами дисгармонии и конфликта в коммуникативном акте [Третьякова, 2003], очагами коммуникативного напряжения [Вепрева, 2003], проблемными зонами коммуникативного акта [Красных, 2003] и т.д.

Какие же средства создания конфликта юридизируются? Лингвистическая экспертиза конфликтных текстов, будучи прикладным лингвистическим исследованием, обслуживает потребности юридической практики, извлекая из лингвистического предмета – текста - знаки его возможного юридического бытия. В этом смысле экспертное исследование, будучи способом доказывания, по словам А.С. Александрова, «преобразовывает факты текстовые в юридические; делает юридические факты <…> Техники доказывания сводятся к производству и оперированию знаками. Они включают в себя также приемы и способы дозволенных интерпретаций знаков. Это прочтение реальности через очки юридического языка…» [Александров 2001, с.480].

В рамках настоящей статьи на материале лингвистических экспертиз рассмотрим, какие текстовые единицы и способы их дозволенных интерпретаций, по результатам проведенных лингвистических исследований, являются релевантными для юридической практики, т.е. выделим средства юридизации текста. Языковые средства юридизируются в зависимости от того, обладают ли они доказательственной силой по отношению к какому-либо элементу состава правонарушения. Вектор юридизации языковых средств задается вопросами, предлагаемыми для исследования эксперту, которые в свою очередь предопределены информационной моделью соответствующего правонарушения (составом правонарушения).

Итак, возможное юридическое бытие конфликтного текста обусловлено наличием в нем таких составляющих, которые могут быть спроецированы на элементы состава языкового правонарушения, прежде всего на субъект (автора текста, издателя, адресанта), объект (адресат, герой конфликтного текста, личные неимущественные права которого ущемлены), объективную сторону правонарушения (собственно конфликтный текст=языковое правонарушение) и субъективную сторону правонарушения (дискредитирующая интенция адресата). Во-первых, юридизируются номинации героя (одного из адресатов) спорной публикации. Если нельзя идентифицировать участников конфликта, то и сам конфликт не может существовать de jure. Лицо, считающее, что конфликтогенный текст является порочащим его, оскорбляющим и т.п., должно быть легко идентифицируемо, узнаваемо. К примеру, в экспертном заключении по статье «Мы делили апельсин…» эксперт указывает: «Текст не содержит информации ни об одном конкретном жильце, честь и достоинство которых отстаивают в суде истцы. Речь идет о неопределенной и нерасчлененной группе лиц. Имена и фамилии жильцов (в том числе истцов) в статье не называются. Более того, автор сознательно избегает конкретизации персонажей своей статьи, о чем свидетельствует инициальное анонимное обозначение жильца («мадам К.»), однократное использованное в тексте статьи» (см. экспертизу 1 в [Юрислингвистика 2002]).

Другой пример юрислингвистического значения номинации. В результате проведенного лингвистического исследования фразы «Россия может почувствовать неудобство из-за проявления самого яркого национализма на границе с Китаем. Именно поэтому и возник вопрос об объединении Алтайского края с Республикой Алтай» эксперт пришел к выводу о невозможности идентификации носителя признака «национализм», следствием чего может быть деюридизация указанной фразы. Другой аспект юридизации имени связан с тем, что имя человека является одним из его личных неимущественных прав, которые подлежат защите. Кроме того, что имя героя публикации позволяет его идентифицировать, номинация может являться также языковым знаком конфликта. Так, искажение имени Амангельды и употребление «говорящей» номинации Обмангельды (в статье «Волк и красная шапочка», опубликованной в газете «Московский комсомолец» от 23 сентября 1996 г.), с одной стороны, позволяет идентифицировать героя публикации, с другой, является инвективным (см экспертное заключение 7 (40) в [Информационные споры: как в них победить? 2002]).

Следующий аспект юридизации текста – вид представленной в тексте информации (событийная /оценочная). Юридизация событийной и оценочной информации предопределяется следующими факторами. Событийная информация может быть подвергнута верификации, поскольку в соответствии с законом о защите чести, достоинства и деловой репутации порочащей может признаваться только такая информация, которая не соответствует действительности. Оценочная же информация, представляющая собой субъективную истину, не верифицируется, поэтому неподсудна, если выражена корректно. В конфликтных текстах, ставших предметом судебного разбирательства, всегда присутствует событийная и оценочная информация, которые зачастую переплетены самым причудливым образом , и отделить в конфликтном тексте событийную и оценочную информацию – это первостепенная задача любого экспертного исследования по текстам, содержащим состав языкового правонарушения. В этой связи пристального внимания требуют модусы конфликтного текста. К примеру, фраза «По сведениям из краевой администрации, Владимир Коновалов будет снят с должности гендиректора «Алтайэнерго». В вину руководству предприятия якобы вменяются <…> отношения с некоторыми чеченскими фирмами» содержит только событийную информацию, и употребление слова «якобы», согласно экспертному исследованию, не снимает утвердительности высказывания, не переводит предложения с утверждениями о фактах в разряд предложений с высказанными мнениями (см. экспертизу 28 в [Цена слова 2002]).

Другой пример. Фраза «Его /Лапкина / можно встретить в образе убогого старца, из кармана которого всегда торчит мобильный телефон» не подлежит верификации, поскольку не содержит утверждения о том, что Лапкин – убогий старец и что он имеет мобильный телефон. Цель данной фразы состоит в передаче противоречивого представления о Лапкине, в создании его двойственного образа (с одной стороны, он публично представляет себя крайне бедным, с другой, - имеет мобильный телефон), в эмоциональном воздействии на зрителя. Речь здесь идет об образе Лапкина, а не о реальном человеке, и ключевым словом для понимания данной фразы является слово образ. Ср.: «Журналист описывает не событие как таковое и не сценарий как таковой, а их психический образ…Событие выступает в сознании журналиста в виде образа события. Образ события описывается при помощи текста, причем конечная задача этого текста – создать аналогичный образ события у реципиента (читателя или слушателя)». [Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и СМИ, 1997, с. 52]. Анализируемая фраза не содержит утверждения о лице.

Автор рисует образ и пытается с помощью художественного приема – иронии - передать свое негативное отношение к нему. При исследовании фактической информации конфликтогенного текста следует учитывать, что изначально потенциал конфликта заложен в самом языке, в механизмах вариативной интерпретации действительности: «С помощью языка человек получает возможность осмыслять недискретную действительность, интерпретируя ее в дискретных терминах языковых категорий. Происходит и другой процесс (в каком –то смысле обратный процессу интерпретации) – недискретный многомерный мир смысла преобразуется в развернутую по временной оси дискретную последовательность языковых выражений» [Баранов, с.214]. Сам отбор фактической информации уже оценочен . Потери и искажения ее при этом неизбежны, что само по себе может привести к конфликту. Тексты, вовлеченные в сферу юридической практики в связи с так называемыми языковыми правонарушениями, аксиологичны по своей сути. В таких аксиологически ориентированных текстах, по словам Н.Д. Арутюновой, «любые утверждения, даже сообщения о фактах, приобретают аксиологическую маркированность, поляризуются» [Арутюнова, с. 197].

Экспертное исследование собственно оценочных высказываний имеет большое значение для юридизации конфликтного текста. Лингвистическая квалификация нормативности или ненормативности оценок может имеет несколько вариантов последствий. Юридический подход предполагает правомерность в силу действия принципа свободы слова существования оценки, если она выражена нормативными языковыми средствами (заметим, что с лингвистической точки зрения норма является ограничивающим фактором); если же оценочные языковые средства конфликтогенного текста противоречат литературной норме, то скорее всего имеет место злоупотребление свободой слова, т.е. языко-правовой конфликт. Еще одно лингвоюридическое значение оценочной информации конфликтогенного текста в том, что она позволяет эксплицировать некоторые интенции адресанта, что, на наш взгляд, принципиально важно для исследования конфликтных текстов. Оценка связывается в научных исследованиях не только с фактором адресанта, выражающего свои мнения, предпочтения, вкусы, но, может быть, даже в большей степени с фактором адресата (Арутюнова, Романов, Ушакова, Латынов и др.), оказывая на него воздействие в плане выбора того или иного варианта поведения, формирования предпочтений и т.д.

Следует также отметить, что тексты, ставшие предметом лингвистической экспертизы, - в большинстве своем тексты публицистические, и оценка, экспрессия, которую они содержат, естественна, она не может быть полностью исключена из публицистики, следовательно, вопрос заключается в неких нормативных ориентирах оценки. Для лингвистической экспертизы это оборачивается вопросами об оскорбительности, негативной оценочности тех или иных выражений и пр. В этой связи неоднозначно решается вопрос о жанре спорной публикации. Освобождает ли журналиста от ответственности использование жанра фельетона, памфлета, пародии, сатирического комментария и т.п., в которых реализуется стратегия дискредитации? Другими словами, подлежит ли юридизации в значительной мере условный мир художественно-публицистического произведения, порочащего и оскорбляющего определенное лицо? Если да, то при каких условиях (не должны ли быть, например, использованы вымышленные имена и т.п.)? Вопрос этот во многом сопряжен также с вопросом о юридизации иронии в конфликтных текстах . Практика лингвистической экспертизы не дает однозначного ответа на этот вопрос. К примеру, очерк «Осенний призыв: «Кандидаты вперед!» выполнен, согласно экспертному заключению (см. материалы рубрики «Слово – не воробей». Материалы информационного спора // Взгляд: Ежеквартальный аналитический бюллетень Фонда защиты гласности. 1 /2003/.- М., 2003), в жанре сатирического комментария и не имеет «словесных конструкций, содержащих сведения, порочащие честь, достоинство и деловую репутацию» истца. Не затрагивая проблемы правомерности ответа эксперта на вопрос о порочащих сведениях, отметим, что в статье, действительно, нет оскорбительной лексики, однако прослеживается стратегия дискредитации истца. Журналист мастерски избегает зон риска, имплицитно реализуя стратегию дискредитации истца. Тем не менее это не означает, что невозможно эксплицировать интенции адресанта и доказать наличие воплощенной в тексте стратегии дискредитации. В этом отношении интересны также два экспертных заключения по поводу авторской передачи С. Доренко на ОРТ (экспертиза № 15 в [Цена слова, 2002]).

В одном из заключений эксперты, абстрагируясь от вопросов жанра, приходят к выводу, что анализируемые ими утверждения «представляют собой информацию, которая, не будучи подкреплена фактами, может рассматриваться как оскорбляющая честь и достоинство Ю.М. Лужкова» [Цена слова, с.112]. В другом экспертном заключении эксперты берут за основу лингвостилистического анализа текстов их жанровое своеобразие и приходят к прямо противоположным выводам: линия рассуждений С. Доренко, содержащих конфликтные высказывания, «является с языковой точки зрения закономерной логикой оглашенных фактов, соответствующей жанру памфлета» [Цена слова, с. 118]. К последней экспертизе в «Цене слова» имеется редакторский комментарий, в котором указано, что эта экспертиза «в целом литературоведческая, что странно, так как речь идет о тексте телепередачи, а не о литературоведческом произведении. К тому же, как правило, герои памфлета – лица с вымышленными именами, тогда как в передаче С. Доренко этого не было (ср. классическое произведение – памфлет Дж. Свифта «Путешествие Гулливера», где все персонажи - вымышленные» [Цена слова, с. 119].

Самые очевидные, на первый взгляд, средства создания конфликта, которые подлежат юридизации, представлены в текстах лексическими единицами. Как отмечает Н.Д. Арутюнова, «истинностная оценка выражается преимущественно грамматически (модальностью), этическая – лексически. Это естественно. Для того чтобы осудить или оправдать, нужно не только установить факт совершения ненормативного поступка, но и его квалифицировать, т.е. подвести под тот или другой вид санкционированных действий. Иначе говоря, ненормативные действия должны быть поименованы. Даже Закон Божий требует, чтобы грехи и преступления были названы» [Арутюнова 1999, с. 572]. Однако очевидность юридизации лексического уровня текста только кажущаяся. Юридизируется в первую очередь инвективная лексика, но сколько –нибудь системное ее описание в лингвистике отсутствует, а это значит, что огромный пласт лексики, имеющий особую функциональную предназначенность, не исследован.

Под инвективной лексикой понимается «заключающая в своей семантике, экспрессивной окраске и оценке оскорбление личности адресата, интенцию говорящего или пишущего унизить, обесчестить, опозорить адресата своей речи (или объекта оскорбления), обычно сопровождаемую намерением сделать это в как можно более уничижительной, резкой, грубой или циничной форме» [Цена слова 2002, с.330]. Однако лингвистическая квалификация инвективной лексики опирается на традиционные словарные пометы. Сегодня диапазон возможных лингвистических и, как следствие, юридических квалификаций оценок очень разнообразен – от признания возможным «в каком-то смысле считать, что слово блядь<…> не бранное, а свое, «житейское», находящееся на самой грани просторечной лексики» [Цена слова, c.53] до квалификации выражения герои капиталистического труда как оскорбительного, а не просто негативнооценочного в контексте конкретного речевого акта (см. об этом в [Голев 1999а]). Юридическое бытие слова задает особый «способ дозволенных (=приемлемых для юридической практики) интерпретаций» лексических единиц конфликтного текста.

Словарь инвективной лексики с системой новых лексикографических помет, релевантных для юридической практики, указывающий «способы дозволенных интерпретаций текстовых единиц», представляет необходимое условие осуществления легитимной экспертной лингвистической деятельности. Для экспертной практики необходимой и достаточной может быть признана двухуровневая шкала инвективной лексики: «негативнооценочное – оскорбительное», что может проецироваться на юридические понятия «порочащее – оскорбительное». Представляется, что в таком словаре должны отражаться группы инвективной лексики. Наивно рассчитывать, что возможно составить исчерпывающий список инвективной лексики, поскольку возможно инвективное функционирование любого слова. При использовании словаря в экспертной практике может быть применим принцип аналогии при отнесении слова, не зафиксированного в словаре, к той или иной группе слов (в юриспруденции, кстати говоря, широко используются понятия аналогии права и закона). Наряду с эксплицитными лексическими средствами создания конфликтного смысла, в текстах широко используются различного рода импликации (подтекст, намеки, прецедентные феномены и т.д.), с помощью которых реализуется стратегия дискредитации и которые, следовательно, могут быть юридизированы. Например, название конфликтного текста «Ай, моська, знать она сильна…» является прецедентным высказыванием, связанным с набором определенных коннотаций. Остальные языковые средства юридизируются по принципу дополнительности. К ним относятся грамматические конструкции, фонетический уровень, когда, например, в СМИ нарочито точно передается речь иностранца, плохо владеющего русским языком (см. об этом в [Голев 1999б]).

Юридизация прагматики текста, отражающей интенции адресанта, мало разработана в лингвистической экспертизе и встречается крайне редко. Между тем юристы ждут решения этого вопроса от лингвистической экспертизы. Вопрос о содержательно – смысловой направленности текста, часто встречающийся в судебных определениях о назначении экспертизы и встречающий непонимание лингвистов, представляет собой именно вопрос об интенциях автора текста (intencio – от лат. «направленность»!). Интенциальный компонент текста включает в себя цель, намерение, мотив, причину высказывания. С какой целью создан текст, каково намерение автора конфликтного теста – вот вопросы, ответив на которые эксперт может правильно интерпретировать конфликтный текст. Конфликтный текст предстает как некий текстовый инвариант, который объективно допускает некоторое число интерпретационных вариантов. Таких вариантов в случае юридического функционирования конфликтного текста по крайней мере два: один представлен адресантом, другой – адресатом. Приведем в качестве примера юридизацию выражения «герои капиталистического труда», которую суд признал оскорбительной. Адресант пояснял, что выражение «герои капиталистического труда» не является общепринятым понятием, учреждено им самостоятельно и не носит оскорбительного характера, адресат же считает, что указанное звание является оскорбительным . Именно исходя из интенций авторов текста, суд признает оскорбительным это выражение.

На наш взгляд, именно интенциальный компонент конфликтного текста является отправной точкой для адекватной интерпретации последнего. Понимание интенции автора конфликтного текста позволяет правильно интерпретировать его отдельные предложения, словосочетания, слова, поскольку достаточно распространены случаи, когда в тексте имеется инвективная лексика, но текст в целом признается неоскорбительным (см., например, анализ употребления слова хам в экспертном заключении по тексту «Мы делили апельсин…») и, наоборот, высказывание не содержит инвективы, однако признается оскорбительным. Сведение экспертного исследования только к стилистическому анализу конфликтного текста в значительной мере ограничивает лингвоюридические возможности экспертизы . Даже если в конфликтном тексте отсутствует инвективная лексика, текст можно квалифицировать как воплощающий стратегию дискредитации (что проецируется на юридическое унижение чести, достоинства и деловой репутации, оскорбление), проанализировав его смысл.

Конфликтные тексты, попадающие в сферу юридической практики и, соответственно, лингвистической экспертизы, - это прежде всего тексты средств массовой информации. Современная публицистика, как отмечают исследователи, ориентирована не столько на информирование, сколько на воздействие (см. об этом, например, в [Чернышова 2003]). Следовательно, это тексты социального действия, это тексты, представляющие собой поступок, значит, они должны иметь все признаки поступка, в том числе цель, намерение, мотив и причину его совершения. Значение анализа интенциональных аспектов текста трудно переоценить: инвективные (конфликтогенные с лингвистической точки зрения) языковые средства юридически нерелевантны в случае отсутствия соответствующей интенции и, наоборот, может быть юридизировано все, что «работает» на стратегию дискредитации.

Литература

Александров А.С. Техники доказывания в русском уголовно-процессуальном дискурсе // Законотворческая техника современной России: состояние, проблемы, совершенствование: Сборник статей: В 2т./ Под ред. В.М. Баранова.- Нижний Новгород, 2001.Т.2.

Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. - М., 1999.

Баранов А.Н. Введение в прикладную лингвистику. –М., 2001. Вепрева И.Т. Говори, думая (о некоторых очагах коммуникативного напряжения в СМИ) // Теория и практика лингвистического анализа текстов СМИ в судебных и информационных спорах: Сборник материалов научно-практического семинара. - М., 2003.

Голев Н.Д. «Герой капиталистического труда» – оскорбительно ли это звание?// Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы: Межвуз. сб. науч. тр./ Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул, 1999а. Голев Н.Д. Юридический аспект языка в лингвистическом освещении // Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы: Межвуз. сб. науч. тр./ Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул, 1999б. Гридина Т.А., Третьякова В.С. Принципы лингвокогнитивного анализа конфликтного высказывания // Юрислингвистика – 3: Проблемы юрислингвистической экспертизы: Межвуз. Сборник научных трудов / Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул, 2002. Доронина С.В. Инвективная функция насмешки и проблемы ее экспертной оценки// Юрислингвистика – 3: Проблемы юрислингвистической экспертизы: Межвуз. Сборник научных трудов / Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул, 2002.

Красных В. В. «Свой» среди «чужих»: миф или реальность? – М., 2003.

Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и СМИ. – М.: «Права человека», 1997.

Слово – не воробей. Материалы информационного спора // Взгляд: Ежеквартальный аналитический бюллетень Фонда защиты гласности. 1 /2003/.- М., 2003. СМИ и Интернет: проблемы правового регулирования / Автор-составитель – проф. В.Н. Монахов. – М., 2003.

Третьякова В.С. Речевой конфликт и гармонизация общения. – Екатеринбург, 2002.

Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по защите чести, достоинства и деловой репутации / Под ред. Проф. М.В. Горбаневского.- М., 2002.

Чернышова Т.В. Современный публицистический дискурс (коммуникативно-стилистический аспект): Учебное пособие. - Барнаул, 2003.



Экспертиза №1 «Мы делили апельсин»// Юрислингвистика – 3: Проблемы юрислингвистической экспертизы: Межвуз. Сборник научных трудов / Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул, 2002. Экспертное заключение № 7(40) от 8 июля 1998 г. «Об иллюстрации к материалу «Волк и “Красная шапочка”», опубликованному в газете «Московский комсомолец» // Информационные споры: как в них победить? Решения, рекомендации, экспертные заключения Судебной палаты по информационным спорам при Президенте РФ/Под ред. А.К. Симонова.- М., 2002. Выходные данные статьи: Матвеева О.Н. К вопросу о юридизации конфликтного текста // Юрислингвистика – 5: Юридические аспекты языка и лингвистические аспекты права / Под ред. Н.Д. Голева.– Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2004.– С. 89-100.

Закрыть